Невозможность согласить дух христианского воспитания девиц с духом времени

Статья

О ВОСПИТАНИИ ДЕВИЦ В ДУХЕ ИСТИННО ХРИСТИАНСКОМ
Иеромонах Порфирий (Левашов)

Мы продолжаем публикацию отрывков из книги иеромонаха Порфирия (Левашова) († 1868), старца Глинской пустыни, автора произведений на духовно-нравственные темы, которые печатались в журнале «Странник».

Между тем многие думают, что, воспитывая девиц по началам святой веры, без всякого ей противодействия, можно вместе с тем подчинять их и требованиям духа времени, проявляющегося в жизни образованных народов. Очевидно, что это неправильно, ибо здесь кроется все тот же тлетворный дух мира, со всеми его страстями, заблуждениями, прелестями, ухищрениями и соблазнами — мира, разыгрывающего обычные свои роли в видах всегда привлекательных, заманчивых, под покровом общительности, просвещения и какой-то любезности. Всмотритесь в него повнимательнее — и вы тотчас заметите его отличительные черты, увидите, какая у него холодность и небрежение в делах веры и благочестия, какое пристрастие к утехам чувственным, какая алчность и в то же время — какая расточительность, какие порывы властолюбия и вместе с тем какая двуличность в обращении и безразличие в отношениях! Глядя на все это, невольно вспоминаешь слова пророка Исаии: и будут людие аки жрец, и раб аки господин, и раба аки госпожа: будет купуяй аки продаяй, и взаим емляй аки заимодавец, и должный аки ему же есть должен (Ис. 24, 2). Каких еще более горьких явлений, более странных обычаев и более тлетворного образа мыслей нельзя тут ожидать!..

Зло тянется за своими причинами неприметно, всегда почти издали, а иногда даже в самых восхитительных видах общительности и просвещения. Именно этим способом лжеименный разум разрушает все опоры нравственности и распространяет всюду пагубные свои начала. Священное Писание говорит: будет бо время, егда здраваго учения не послушают, но по своих похотех изберут себе учители, чешеми слухом; и от истины слух отвратят, и к баснем уклонятся (2 Тим. 4, 3 — 4). Это видим мы и ныне. В настоящее время молодые люди с каким-то особенным наслаждением упиваются водою из кладезей сокрушенных и отвращаются живой приснотекущей воды; не стыдятся быть осмеянными в домах зрелищных и не терпят обличения неправд своих в храмах Господних; рукоплещут пошлым возгласам лицедеев и оскорбляются святою истиною в устах ее служителей! Как или чем объяснить эту странность, если не извращением понятий и оскудением веры?

Зло тянется за своими причинами неприметно, всегда почти издали, а иногда даже в самых восхитительных видах общительности и просвещения. Именно этим способом лжеименный разум разрушает все опоры нравственности и распространяет всюду пагубные свои начала.

Нерадостны будут и плоды воспитания, полученного под влиянием такого духа времени. Не от терния бо чешут смоквы, ни от купины емлют гроздия (Лк. 6, 44). Если бы всеобщее предубеждение в пользу правил века и обаятельная сила страстей не морочили глаз наших, мы увидели бы все свое безобразие и бездну, в которую несемся опрометью! Как в минуты упоения, когда и в голове бывает шум, и в глазах все двоится и идет кругом, нельзя решительно ничего ни слышать, ни видеть, ни понимать надлежащим образом, так и под влиянием духа времени люди подвергаются таким же припадкам головокружения и так же мало видят и понимают, как и в упоении. Посему стоит привести здесь слова апостола Павла: не сообразуйтеся веку сему, но преобразуйтеся обновлением ума вашего, во еже искушати вам, что есть воля Божия благая и угодная и совершенная (Рим. 12, 2).

Потешные искусства. Всякое предприятие не иначе осуществляется и достигает своей цели, как только при средствах целесообразных. Каких можно ожидать плодов от того воспитания, которое само себе противодействует и идет наперекор христианству? Возьмите, например, пляски. Не отвратительное ли это порождение язычества? Однако же они возведены в степень искусства и в плане воспитания занимают едва ли не первое место. Еда ли источник от единаго устия источает сладкое и горькое? Еда может… смоковница маслины творити или виноградная лоза смоквы; та кожде ни един источник слану и сладку творит воду (Иак. 3, И, 12). Не весте ли, яко мал квас все смешение квасит? (1 Кор. 5, 6). Если правда, что, как говорят, пляски, подобно другим гимнастическим опытам, во многом способствуют правильному развитию организма и укреплению сил, неложно и то, что они же ускоряют в юной душе пробуждение страстных движений и сами бывают живее, когда одушевляются страстью. Поэтому невероятно, чтобы, кружась в вихре восторженной пляски с каким-нибудь юношею, девица не ощущала в себе никакого волнения. Струна, приведенная в соприкосновение с другими, обыкновенно производит созвучие. И как часто такие сближения единожды навсегда решают судьбу девиц!

Музыка допускается и христианством и в живом голосе введена даже в богослужение Православной Церкви: но здесь она имеет совсем иной характер, иную гармонию — диатоническую, а не хроматическую, порывистую, бурно волнующую чувствования сердца.   

Притом с плясками соединяется еще и музыка. Она дает им жизнь. По ее настроению в душе пробуждаются чувства — либо чрезмерно живые и восторженные, либо кроткие и тихие. Рассказывают, что Тимофей, напевая как-то пред Александром фригийскую песнь, заставил его среди ужина взяться за оружие, а потом, смягчив звуки, успокоил его так, что он снова возвратился к пирующим. Поэтому можно рассудить, что девица, учась музыке, настраивается совершенно по ее мотивам. Знаем, что музыка допускается и христианством и в живом голосе введена даже в богослужение Православной Церкви: но здесь она имеет совсем иной характер, иную гармонию — диатоническую, а не хроматическую, порывистую, бурно волнующую чувствования сердца.

Притом способности в этом роде искусств раскрываются, зреют и совершенствуются не в тиши семейной жизни, а в обществе или на сцене: общество служит для них пробным камнем — дает им пищу, одушевление и оценку. Когда девица поет или играет между своими, это бывает как-то вяло, холодно, будто нехотя, но когда то же самое делает в обществе, она выходит совсем другая: здесь она вся истощается в своем искусстве. Значит, чрез эти искусства она уже теряется для семейства и начинает жить для общества, увлекается его требованиями и, так сказать, сливается с ним в один шумный поток. Нужно иметь всю твердость характера, все благородство души и все благоразумие, чтобы удержаться в своем положении. Но можно ли ручаться за юный возраст, всегда беспечный, рассеянный и больше склонный к вольности? Юным следует подвязывать свинец, а не крылья, как выразился один из нравоучителей, иначе они вырвутся, взовьются и улетят.

И кто же снова и снова сеет сорные травы между пшеницею? Они родятся сами собою и родятся в избытке, так что заглушают иногда и самую пшеницу. Потешные искусства в отношении к нравственным занятиям то же самое, что сорные травы в сравнении с пшеницей. Под влиянием растленной природы они и без руководства берут решительный перевес над проявлениями истинного добра. Поэтому отнюдь не следовало бы нарочито занимать ими девицу; страсть к чувственным удовольствиям и без того уже не знает меры, так что для удовлетворения ее забываются и обязанности и призвание. Может быть, кто-то думает, что радость входит в сердце извне, но всмотрись — и увидишь, что она просветляет жизнь его изнутри. Домовитой женщине, занятой постоянно благоустройством своего дома, неутомимо действующей в кругу обязанностей хозяйки и матери, некогда и подумать об этих забавах. Зато все части хозяйственного управления, приведенные ею во взаимное соответствие, производят такую гармонию, которая несравненно восхитительнее и выше всякого мусикийского согласия, часто идущего в разлад с требованиями души.

Много требуется предусмотрительности и попечения, чтобы сохранить нравственную чистоту девиц и без этих поводов к соблазну; ибо, кроме того, что сердце наше, как говорит Священное Писание, прилежит на злая от юности (Быт. 8, 21), как много западает в юную душу такого, чего, по-видимому, она и не замечает и что со временем возмущает чистоту ума и мир совести.

В древности для потешных искусств употреблялись рабы, но учителя Церкви сильно восставали и против этого. “Бедная женщина, — говорит Василий Великий, — вместо того, чтобы научиться владеть веретеном, научена тобою протягивать руки к лире, для чего ты, может быть, платил за нее деньги, отдавал ее в ученье какой-нибудь другой женщине, которая для молодых дев в подобных делах стала наставницею. За нее в день суда постигнет тебя сугубое бедствие; потому что и сам ты непотребствуешь, и лукавыми наставлениями отвратил бедную душу от Бога. Жалкое зрелище для очей целомудренных — женщина не за ткацким станком, а с лирою в руках, не собственным своим мужем знаемая, а видимая всеми, соделавшаяся общим достоянием, поющая не псалом исповедания, а любодейные песни, не Богу молящаяся, а поспешающая в геенну, не в церковь Божию стремящаяся, а вместе с собою исторгающая из нее других. Подлинно ткут они паутинную ткань, как будто на какую основу налагая свои руки на натянутые струны, и часто туда и сюда снуя бряцалом, как ткацким челноком, не дают они видеть и конца этой деятельности. Ибо в искусствах, необходимых для жизни, конец труда пред глазами, например: в столярном искусстве — скамья, в домостроительном — дом, в корабельном — корабль, в ткацком — одежда, в кузнечном — меч. А в искусствах пустых, каковы искусства игры на гуслях или свирели или пляска, вместе с окончанием действия исчезает и самое произведение. И подлинно, по слову апостольскому, кончина сим погибель”. Так рассуждал об этих потешных искусствах великий учитель Церкви.

Театры и народные зрелища. Не с лучшей стороны представляются театры и народные зрелища, к которым допускаются воспитывающиеся девицы и допускаются особенно к первым как будто бы к самым невинным и благородным развлечениям, как к предуготовительным урокам многосторонней практической жизни. О первых святой Иоанн Златоуст отзывается так: “Где услышишь развратные речи, блудные песни, любострастный голос, где увидишь подкрашенные брови, нарумяненные щеки, наряды, подобранные с особенным искусством, поступь, исполненную очарования, и множество других приманок для обольщения и увлечения зрителей — где, как не в театре?” А вторые отличаются еще большею вольностью: здесь развертывается цинизм во всем своем безобразии. Не напрасно святая Церковь во все времена гремела против театров и зрелищ всеми прещениями и тех, которые не хотели отстать от них, изгоняла из своих священных притворов.

Быть может, скажут, что театры нынешнего времени ничего не имеют соблазнительного, укоризненного или позорного и в нравственном отношении служат как бы школою, отличаются добросовестностью представлений и тонкостью юмора?

Где же опыты, где примеры, что эти трагические представления, эти комические фарсы, от которых все приходят в восхищение и которые будто бы направлены к тому, чтобы возвысить добродетель и вызвать омерзение к пороку, производили счастливую перемену в нравах?! Порок остается все тем же, чем был, только стал утонченнее, хитрее, заманчивее и, следственно, еще опаснее. Он прикрывается личиною чести, смеется, не краснея, над своим безобразием, и так же рукоплещет, как и прочие зрители. Не артистам предоставлена честь облагораживать сердце человеческое, а вере и благочестию. Со страхом и трепетом свое спасение содевайте, говорит Священное Писание. Бог бо есть действуяй в вас, и еже хотети, и еже деяти о благоволении (Флп. 2, 12, 13). В театре юные сердца гораздо скорее настраиваются на лад тех страстей, которые более сродни их наклонностям и на сцене представляются олицетворенными со всею силою очарования, а посему взамен того, чтобы утверждаться на пути добродетели, совращаются на распутья порока.

Много требуется предусмотрительности и попечения, чтобы сохранить нравственную чистоту девиц и без этих поводов к соблазну; ибо, кроме того, что сердце наше, как говорит Священное Писание, прилежит на злая от юности (Быт. 8, 21), как много западает в юную душу такого, чего, по- видимому, она и не замечает и что со временем возмущает чистоту ума и мир совести. Какой-нибудь предмет, еще в детстве случайно попавшийся на глаза, не был усвоен сознанием и тогда же забыт, но в зрелых летах он часто вдруг возобновляется в памяти со всею живостью и вонзается в душу как терн. Иногда, в минуты молитвенного расположения духа, нечаянно приходят в голову такие вещи, которые когда-то слегка коснулись нашего слуха, и уносят ум неведомо куда.

Так здесь — в театре — такое множество предметов, разнообразных, живых и увлекательных, услаждающих и взор, и слух, не овладеет ли юными сердцами? Эти предметы будут всегда и везде рисоваться в воображении юных, проникнут вместе с ними в самые храмы Божии и смешаются даже с молитвами. “Такие представления, — говорит Василий Великий, — наподобие живописных картин, напечатлеваемых в душе, суть мерзости, наполняющие всю область разумной части в душе. Они воспламеняют воображение, волнуют кровь, возбуждают вожделение и производят греховное услаждение. А грех, зачатый таким образом в душе и тайно в ней содеваемый, еще ужаснее; ибо он не знает преград и не имеет нужды в пособии, как грехи жизни практической. Эти требуют времени, удобного случая, трудов, споспешников и прочих пособий, а тот происходит во всякое время без предварительных приготовлений и труда”.

Чему дивиться, что молодые люди, иногда с отличным образованием, изучившие даже превосходные правила нравственности и религии, вдруг неожиданно предаются порокам, как только выходят из-под зависимости? Сердце их давно уже было растлено, и они втайне вели уже переговоры с пороком; и лишь из страха держались еще на пути чести. Потому-то, как грех обыкновенно коренится в вожделении, то Господь и повелевает нам прежде всего иметь чистоту души: внемли себе, да не будет слово тайно в сердцы твоем беззакония (Втор. 15, 9).

Наряды. Вот и наряды, которыми девицы особенно занимаются и которые кажутся безвредными, невольно располагают их к помыслам искусительным и мало-помалу ослабляют чувство скромности. Мода нередко вводит бесстыдные обнажения, пред которыми даже молодой мужчина, если он скромен, со стыдом потупляет взоры. С той поры, как Запад облек девиц в прозрачные, легкие покровы, нравы их стали изменяться, они сделались вольнее, почувствовали желание нравиться и, как бы окрыленные, вырвались из обычных своих теремов, закружились и понеслись всюду. Где теперь не встретите девиц! Они и в театрах, и на маскарадах, и в клубах, и на публичных гуляньях, и везде. Оттого-то нет никакой меры в их причудах и расточительности.

Бывало, подвенечный убор матери был пригоден, в свою очередь, и для дочери: ныне фасоны нарядов меняются с каждой неделей. И вот то, что с трудом собиралось предками, легко и скоро расточается новым поколением. Ныне ничто так не затрудняет создания брачных союзов, как эта непомерная расточительность, эта изысканность в нарядах, эта рассеянность. Часто мужчина потому только не решается вступить в супружеские отношения, что ограниченных его доходов и имущества далеко не достало бы для покрытия издержек, требуемых так называемым приличием света. Девицы, подобно двухполюсному магниту, с одной стороны, привлекают, с другой — отталкивают. Нужно бы с детства отсекать в них склонность к нарядам и предписывать им не иное украшение, как скромность, простоту и однообразие, а выходит наоборот: девицы, по нынешним правилам воспитания, в нарядах находят еще для себя поощрение; и потому, незаметно заражаясь страстью к щегольству, в свое время с брачным венцом вносят в семейство плач и горе!

Можно подозревать,   что   эти   иностранные   костюмы   имеют   свой таинственный язык, на котором враждебные умы вызывают русский народ на какую-то ужасную драму. У них все имеет свое значение. Были примеры, что тревожный дух смятенных народов заранее высказывался то в странных покроях одежд, то в головных повязках, то в уборе волос, то в каких- нибудь цветах. Если со всею строгостью рассматриваются вновь издаваемые заграничные книги, почему бы не подвергать подобному контролю и модные покрои нарядов?

Символический язык доступен нам, как и членораздельный. Костюмы — тоже символы: в них
можно видеть постепенный ход и развитие образованности, вкуса и самих страстей; одежда еще в глубокой древности почиталась одним из отличительных признаков нравственных качеств человека.

Непонятно, скажут, каким образом иностранная одежда может иметь влияние на нравственное чувство. Непонятно и то, как вместе с вещественным впечатлением, или ощущением, рождается в душе соответственная впечатле- нию мысль; однако же в этом нет никакого сомнения. Символический язык доступен нам, как и членораздельный. Костюмы — тоже символы: в них можно видеть постепенный ход и развитие образованности, вкуса и самих страстей; одежда еще в глубокой древности почиталась одним из отличительных признаков нравственных качеств человека. Одеяние мужа и смех зубов и стопы человека возвестят, яже о нем, говорит сын Сирахов (Сир. 19, 27). Следственно, и наоборот — костюмы могут воспроизвести в сознании то, что ими обнаруживается, — тем более что в сердце нашем есть природное сочувствие, которое особенно затрагивает какую-либо нашу страсть.

Притом не забудьте, что, меняя национальную свою одежду на иноземную, вы как бы переноситесь в чужой свет, вам представляются новые потребности, новые обычаи, новый порядок вещей, новые условия этикета; вы подчиняетесь иноплеменному вкусу и образу мыслей, который, может быть, противен и правилам веры, и обычаям ваших соотечественников. Этот процесс приспособления к иноземному, конечно, поведет вас еще далее — и вы получите, наконец, другую настроенность, другой образ жизни. Потому-то в истории народов за незначительными вначале нововведениями или изменениями почти всегда следовали великие перевороты!

Судите после сего, в какое искусительное положение поставляются девицы, украшаясь такими одеждами, которые явно выходят за пределы скромности и более приноровлены к действиям театральным, нежели к местным нуждам и обыкновенным занятиям семейной жизни. Если и конь, говорят, гордится своим украшением, то какое впечатление должны произвести такие одежды на природную восприимчивость юной девицы!

Светские книги. Если костюмы — вещи бездушные, часто уродливые и бессмысленные — сильно действуют на душу, то чего не могут произвести в ней светские книги, напитанные духом глумления? Будучи вроде бы направлены только против грубых заблуждений человечества — его предрассудков, ложных верований, страстей, — они между тем под ту же категорию подводят и такие предметы, которые имеют очевидную связь с догматами нашей веры. По мере того, как распространяется чтение книг сего рода, вера видимым образом везде оскудевает.

Все, за чем целые годы надзирали и что охраняли материнская любовь, отеческое попечение,
бдительность наставников, — все это иногда в несколько часов разрушается одною пагубною книгою!

Кроме того, книги эти страшно загрязнены драмами преступной любви: в них обнаруживается то, чего девицам и знать не следует; а между тем они увлекают пытливость юного возраста живым интересом. Кто спасет беззащитное сердце от этого утонченного яда, особенно когда и чувство веры будет в нем подавлено? Вот сокровенные, очень редко постигаемые причины юношеской скороспелости, умничанья не по летам, опытности в пороках, безнравственности при наружном благоприличии! Вот причины, по которым многие юноши преждевременно чахнут от душевных и телесных недугов как жертвы тайных пороков! Все, за чем целые годы надзирали и что охраняли материнская любовь, отеческое попечение, бдительность наставников, — все это иногда в несколько часов разрушается одною пагубною книгою! Кто может поручиться, что от подобных книг не потерпит такого же крушения и юная девица? Ее и то уже поставляет на путь погибели, если она втайне услаждается соблазнительными сценами. Ей нельзя уже быть чистою ни пред Богом, ни в собственных своих глазах. Она, конечно, прикрывается еще личиною благонравия; но этот покров для проницательного глаза слишком прозрачен. Страстные движения сердца, равно как и его нечистота, обнаруживаются в девице столь же естественно, сколь естественно выражаются в чертах лица мужчины, в его словах, голосе и поступи телесная сила и твердость характера. Поэтому самое лучшее украшение девицы и верный залог будущего ее счастья есть невинность. А из этого явствует…

Вы, матери, больше всего смотрите за дочерьми. Прежде всего учите их быть благочестивыми, скромными, презирать деньги и не слишком заботиться о нарядах. Так и в замужество отдавайте их. Если корень будет хорош, то и ветви будут лучше развиваться, и за все это получите награду.

Святитель Иоанн Златоуст
Оцените статью
Московская педагогическая академия
Добавить комментарий

Нажимая на кнопку "Отправить комментарий", я даю согласие на обработку персональных данных и принимаю политику конфиденциальности.